Номер 45 (532) , 10.11.2000

К оглавлению

(Рассказы деда Гедалия)

(Продолжение. Начало в # 42, 43.)

Собрался целый миньян: я со своей семьей, Столярский - светило-профэссор и наш целый двор - каждому же интересно узнать, за что мы все мучалися. Будет ли Нюмчик настоящим клезмером на скрыпке, если да, то мы уже натерпелися, а если нет, то его мало убить: мы столько натерпелися, что слава Богу, не дай Бог! Но начать надо убивать с самой Розенфельдихи, миникюрши-надомницы. Это была ее затея всем испортить жизнь еще до войны. Мы все встали вокруг профэссора-светилы, чтобы он не сбежал с музыкальным пуфыком, если он вдруг окажется все-таки не светило-профэссор знаменитый Столярский, а бандит с большой дороги (те, что видели его лично в лицо или хотя бы сбоку, еще не появилися). Ты не смейся, самые большие бандиты умеют прикидываться так - ты их только послушай - это во-первых. А во-вторых, вдруг он не совсем бандит с большой дороги, а так себе светило-профэссор, знаменитый Столярский собственной персоной и ему не понравится, только мы могли такое терпеть и не один год. Он хоть и пурец великий, но пусть тоже потерпит, если что не так. Выходит Манька на балкон (эту интеллигентку-надомницу мадам Розенфельд вообще-то звали Маня) вся впереди себя в парадном переднике (она всегда его надевала, когда до нея приходили делать миникюр высокие особы из самых широких народных масс. Ой, те же матрешки, но с гонором!): "Если вы да Петр Соломонович и сам Столярский, а не бандит с большой дороги, так вам наш Нюмчик сыграет на скрыпочке. Чтобы вы так хотели? Брамса-Шмамса, я знаю, или что-нибудь еще?

- Бросьте, Маня! Я извиняюся, мадам Розенфельд, если он да профэссор и знает ноты и не бандит с большой дороги, то наш Брамс-Шмамс у него уже в печенках.

- Пусть лучше наш Нюмчик сыграет ему на скрыпочке, как скрыпят наши вороты - вот это в музыке правда жизни! У него, ух, как это получается.

- Маня, скажи Нюмке тихонечко на ухо, чтобы он старался: да - да, нет - нет, но наш двор не позорил. Когда ты на Привозе где-то делаешь базар, он тут нам делает вороты и Милькину тачку для навоза. Агой, Нюмчик! Мы же все туто и за тебя болеем!

Вышел наш Нюмчик на балкон со своей скрыпочкой, поклонился нам, соседям, как полагается, и заодно и профэссору Столярскому, как знаменитой светиле, а не как бандиту с большой дороги. Напротив нашему Нюмчику уселася в шезлонге его мамочка, наша Манька, мадам Розенфельд. Вытащила из своего дэкольте за пазухой веер (там можно было спрятать не один веер) и стала им махать перед самым носом нашего ребенка.

- Мадам Розенфельд, сдвиньтеся куда-то своей фигурой. Хотя я выше всех, мне будет плохо слыхать нашего Нюмчика.

- И это сказал кто? Шпицер! У которого медведь на ушах устроился, как у себя дома в берлоге.

Кто-то сказал: "И раз!". И Нюмчик дернул смычком по скрыпочке так, что сначала мы все зажмурилися, а потом следили за профэссором Столярским, знаменитой светилой. Иди знай, что профэссору зайдет в голову, если он да не бандит. Умные люди опаснее бандитов: оне все что угодно придумать могут. ...Но как мы радовалися всем двором, когда наш Нюмчик понравился нашему профэссору Петру Соломоновичу Столярскому - знаменитости и светиле: "Я думаю, это будущий вертуоз, это пока еще не Паганини, но он себе еще нам всем покажет!" Вот видишь, профэссор-знаменитость, а не бандит с большой дороги и в музыке разбирается. Теперь знаменитого светилу-профэссора в нашем дворе видели все, а те, что его видели еще раньше лично в лицо или чуть-чуть сбоку, так и не появилися. Мы радовалися за себя и за всю интеллигентную семью Розенфельд, где папа юрыст, а мама миникюрша-надомница. И их сынуля, наш Нюмчик, оказался вундеркинднее из всех вундеркиндов всего нашего двора - таки да юное дарование. Но больше всего мы радовалися, когда уже потом ихный Нюмчик поступил до консерватории. И, слава Богу, не в Одессе тут, а там в Москве. Этот паразит - юное дарование - всем своим детством вундеркинда отравлял жизнь целому двору ни в чем не повинных соседей этой своей скрыпочкой с утра до вечера. И в этом святом деле не последняя скрыпка был знаменитый профэссор Петр Соломонович Столярский, таки да большая умница, а не бандит с большой дороги. Что значит светило! Потом уже, всякий раз, когда кто-то из соседей встречал Розенфельдиху, а ея встречали каждые пять минут, всегда интересовались, как наш Нюмчик учится там в Москве без нея, кто его учителя, и все ли им довольны, и как вообще в Москве обстоит дело с работой. Ведь пять лет учебы не так противны, как пятилетки - тьфу и нима! Неужели он вернется домой и опять начнется все сначала? Такого сильно большого хорошего не должно больше повториться. Теперь уже не поможет никакой профэссор-знаменитость, а только один бандит с большой дороги.

- Я на этот счет не волнуюся. В Москве есть и Большой театр и мало ли что еще в Москве есть, как никак, а столица целой Родины! Там найдется кому к Нюмчику присмотреться.

Мы всем двором сразу же стали молиться кто где, а кто прямо в очереди до церапкоопа, чтобы он там женился на москвичке и остался бы со своей скрыпочкой. Пусть и у них там в Москве в Большом театре кто-то будет из наших. Или в Москве уже не любят Брамса-Шмамса? В Москве всегда, оказывается, любят Брамса-Шмамса. Но вдруг началася война... И так же неожиданно у Розенфельдихи появилася собачка Джони.

(Продолжение следует.)

Сергей МАНН.

К оглавлению	Вверх	Подшивка