Номер 42 (529) , 20.10.2000

К оглавлению

(Pассказы деда Гедалия)

Не надо сказать за то, что если и сказать за что-то, то кому это надо?

Я не такой слепой, чтобы всего этого не слышать. Но когда с соседнего двора эта бандерша Муза Ивановна (так ея звали за ея профессию) разговаривала через глухой забор с нашими дворовыми музами (мы их так тоже называли. А чем оне хуже?) промеж себя за жизнь или за просто так, то и тогда ни в соседнем дворе и не в нашем тем более пушкам, даже самым большим, делать уже было нечего. А как оне махали через этот забор друг дружке руками, так даже самой маленькой пушечке не было уже куда стоять. Но и это было так себе по сравнению с тем, что вытворял один наш дворовой особенный вундеркинд. У нас вообще все дети, как дети - обычные вундеркинды, а это был "особое юное дарование", как за него сказал не кто-нибудь, а знаменитый светило, сам профессор Петр Соломонович Столярский...

...А если ты зайдешь и еще вот тут вот сядешь (на стоичках не пьют и, конечно же, не разговаривают по душам), то я тебе имею за него сказать и за всю его семейку, вместе с их собачкой. Я, правда, тоже очень спешу, но медленно, хотя у меня времени от письма до письма, пока дети напишут, и от пенсии до печки. Эта печка старинная, не смотри, что она такая большая. Нам с ней полведра угля на сутки за уши хватает, конечно, если этот уголь дали не сверх плана и не досрочно добыли на душе населения. В спешке и уголь испортить можно - тогда получается не "семачка", а пыль. Такое сделали на нас оне этой пенсией... Хочешь я тебе расскажу два анекдота за нашу пенсию? Первый анекдот - это сама пенсия, а второй анекдот слушай, но и он не последний. Приходит почтальенша к старушке-пенсионерке: "Бабушка, я принесла вам вашу, извините за выражение, пенсию. С такой пенсией лучше сразу, чем мучаться до следующей".

Как ты думаешь? Этот анекдот из нашей жизни или за всю нашу жизнь? Это да правда. На эту пенсию жить - только здоровью вредить. Но что хорошо в этой пенсии, так это почтальенша: она раз в месяц всех оббежит и людям хоть "здрасти" скажет - вот и вся тебе пенсия. Лучше бы деньгами обидели. Так и получается, что нашим моргунчикам вообще терять нечего: оне и при жизни не жили. В нашей незалежной жизни одни только пролежни и получаются. Если не жить, как люди, то дали бы хоть рожу скорчить. Когда нет на плечах головы, то выше головы да не прыгнешь... Мне, слава Богу, дети помогают, а кто им поможет, когда я умру. Я ведь не вечный - мне это тоже может такое надоесть!

...У нас во дворе до войны жила одна семья, она и после войны жила у нас, но не долго. У них был мальчик, сынуля Нюмчик. Оне над ним можно сказать ой как дрожали - это с одного боку, а с другого - ой как оне над ним издевались, сами заставляли учиться музыке! И на чем? На скрипка! А почему на скрипка? Я тебе скажу! Нюмчика мамочка, мадам Розенфельд - это такая пышная дама, яркая, как семафор, со своего балкона всем нам как-то сказала, когда мы забивали "козла" в палисаднике: "Я вам заявляю официяльно, как Молотов. Слушайте сюда внимательна без всяких ваших хохмачек. В каждой интеллигентной семье, где папа юрыст, мама, как я, миникюрша-надомница, ребенок просто должен учиться музыке. А так как рояля фирмы "Беккер" в комнату залазит только боком, а пианина "Джим и сын" в подъезд вообще не хотит вмещаться, Нюмчик нам всем, дорогие соседи, зато будет учиться играть на скрыпочке с этого самого былкона. Чтобы я с него вам не слезла! Видел Бог, что я хотела как всем нам получше!" До сих пор мы не знали, что такая маленькая задрипанная скрыпочка будет стоить всему двору таких нервов. И самой скрыпочке тоже было как-то не по себе. Она так скрыпела, как зараз мильен несмазанных биндюг. Она себе скрыпела, а мы себе привыкли!

Перед началом каждого нюмчикова урока мадам Розенфельдиха нам со своего балкона вещала, а голос у нея был хуже, как у репродуктора: "Упражнение нумарь один для Нюмчикова правой ручки со смычком и скрыпочкой в левой. Но пока, дорогие соседи, без всякого оркестра. Вы сами знаете, сколько стоит эта одна скрыпка на "черном рынке"? Будь она с ним неладна! В нашей мелихе простой советский человек должен быть или победителем всех пятилеток, или иностранцем, тогда ему продадут то, что ему надо, и то по талону. А Нюмчик, как назло, пока не герой, не победитель и еще не иностранец - он же еще маленький!" - и так три раза в день, как клизма на голодное пузо. А потом кто-то из наших не вытерпел (я уже не помню, кто), кажется, Шпицер. Ну да! Шпицер! Да, он длиннее нас всех - у него нервы раньше натянулись и лопнули: "Мадам Розенфельд! У меня после этих упражнений в ухах как будто песок насыпано. Кто же выдержит "Упражнение нумарь один от Нюмчикова правой ручки, слава Богу, еще бэз оркестра?" Мы, соседи, такое не заслужили. А к слову, у вас есть адресок вашего композитора, чтобы я пришел к нему в гости, как человек к человеку, и сказал от всего нашего двора и соседнего - туда тоже этот скрып слышно. Ныхай он уже напишет упражнение "нумарь" два для нюмчикова левой ручки со "скрыпочкой", но без смычка и ныхай себе опять бэз оркестра".

- Здрасьте вам, пожалуйста, мосье Шпицер! Если у вас да в ушах песок, то пожалейте что-нибудь из ушей дорогих наших соседей и просто соседей из соседнего двора, куда все слышно, и срочно перестаньте сказать ваши глупости. Могли бы знать - этот композитор не мой знакомый. Он умер еще когда! А ваши намекивания, мосье Шпицер... - хорошо что не слышал их мой муж-юрыст. Он на минуточку становится такой Отеллой, что ваш же язык вас самих не успеет до Киева довести. Нет, вы только подумайте! Меня, молодую и красивую, он клеит этому умершему старику! Если бы было то, на что вы намекаете, мосье Шпицер, то я бы, наверное, запомнила, как его зовут. О! Вспомнила! То ли Брамс, то ли Шмамс. Так что он должен был сидеть у себя на хате и ждать, когда до него явится мосье Шпицер, этот пьяница и разбойник со своими советами: что сочинить специально для Нюмчика.

Во-первых, Шпицер не пьяница. Он просто высокого роста, и в него много входило. И пил-то он три раза в месяц: в аванс и в получку - это два раза, а третий раз - все остальное время на сданную посуду, из которой он пил с друзьями. Кто пьет на розлив - на посуде не заработает. А на счет разбойник - так он был, как две капли с одного ведра, похож на своего папу, а папочка его был громила и большой мастер в своем деле. Он так убивался, когда Зимний взяли: "Лучше, чтоб я его взял! Взял бы и не было столько неприятностей у людей!" Это за "мосью Шпицера".

...А когда из репродуктора кто-то играл на скрыпочке, Розенфельдиха в форточку выставляла эту "сковородку" - у них богатый был репродуктор, и включала его на полную громкость на весь наш и соседний двор и сама же потом пыталась его перекричать: "Слушайте все и запоминайте, чтобы вам было кого сравнить с Нюмчиком, когда он уже, наконец, научится шпилить на этой скрыпочке как Бог на балалайке".

...Ихный Нюмчик рос послушным ребенком и делал все, что ему велели папа-юрыст и мама миникюрша-надомница. И за это мы все нашим детям ставили его в пример. А наши дети за это же в него стреляли из рогатки. Дети, оне вообще что понимают в музыке? Им все равно, зачем оно скрыпит - упражнение нумарь один или нумарь два, для правой ручки или для левой ручки Нюмчика. Оне стреляли в него из рогатки с обеих рук, а мы им это, конечно, не разрешали: "Во-первых, где вы, а где он? Он на балконе третьего этажа издевается над всеми нами, а во-вторых, вы в него не попадете снизу, а только стекла в окнах разобьете хорошим людям". И мы, взрослые, чтобы не подавать пример детям (нам тоже хотелось что-то с ним сделать), готовы были даже в выходные дни пойти на работу.

(Продолжение следует.)

Сергей МАНН.

К оглавлению	Вверх	Подшивка